Дриада

новелла

Ее звали Олимпия. Она была молода. Молода, свежа и прекрасна. Она всегда была такой. И никогда не задумывалась о том, что может быть иначе. Любить себя и думать о себе, о своей красоте - это так просто и так естественно!
Стремительно пролетали годы, весна в который раз сменяла зиму, а она все так же жила, молодая и крепкая, довольная собой и окружающим миром. Вокруг что-то менялось, рождалось и умирало, но ее простенькое счастье оставалось неизменным. И кто знает, сколько бы еще времени она так прожила, если бы не однажды...

Однажды она случайно подслушала разговор двух людей. Они были, вероятно, очень мудрыми, но ее это не особо заботило. И один из них сказал другому странное слово - "война". Больше ничего из их разговора она не запомнила, но то, как сказано было то одно-единственное слово, заставило вздрогнуть даже ее недалекую душу. И как не пыталась она после забыть этот неприятный разговор, как не силилась вернуться в тот беспечный круговорот дней, что привычен был ей от рождения, все же закралась червоточинка в мягкое сердце. Все чаще, незаметно для самой себя, она стала задумываться об этом слове и разговоре людей. Стала слушать, что еще скажут...

Но не успела она узнать побольше, как грянула война. Кровь лилась рекой, рушились дома, крики и стоны поднимались вместе с дымом к небу. Но небеса будто не слышали мольбы. Нахмурились грозно и неумолимо. Горели дома, горели деревья, горел город. Горела и она. Страшно, жестоко, до крика, которого не умела раньше произнести...

Сгорели вмиг дивные косы. Почернела и полопалась кожа, роняя капли прозрачной крови. Изломалось ее стройное тело. Сломалась и молодая веселая душа. Горько плакала она от боли, горя, обиды и отчаяния, пока не лишилась голоса. Заламывала ставшие старческими сухие руки. Боялась даже думать о своем изуродованном теле, которое не наполнится силой, не нальется живой молодостью с приходом весны.
Прошли годы. Зарубцевались раны, затянулись безобразными шрамами. Боль перестала терзать измученные члены. Но в душе не прошла скорбь, только множилось и оседало в глубине отчаяние, давя камнем и убивая изнутри.

И стала она задумываться, почему ей приходится так страдать? За что терпит она такие муки? Почему не погибла она, как остальные, а выжила не то к счастью, не то на горе? Никогда раньше не печалилась она ни о чем. И уж тем более не думала о таких вещах. А тут навалилась на нее черной рысью тоска... Вспомнился ей тот день, когда первый раз она услышала страшное слово "война". Промелькнул - и снова вздрогнула она, как тогда. Подумала вдруг, что раньше никогда не вспоминала прошедшего. А было ли что вспоминать? Не зазря ли жила она все эти годы? И как могла бы жить теперь, став снова стройной и молодой? Слезы потекли ручьем. Закровоточили снова старые раны. Не было ей теперь другого удела, кроме как вспоминать и думать. Только радости никакой ни от того, ни от другого.

Так прошло много лет. С каждым годом сохла она все больше. И с каждой новой весной все больше оставалось льда внутри, все горше чернело сердце, и все сильнее загнивала душа. Отчаяние - как клещ. Раз если вцепится - не отпустит. Присосется, вытянет все соки, отравит кровь своим ядом, а сам раздувается все больше. И если не вырвать его с мясом, с болью, сведет со света. Уже ни о чем другом не думала она, только о том, как бы умереть. Не надо было ей солнца и птиц, которых так любила прежде. Стонала она и просила богов забрать у нее ставшую ненужной и невыносимой жизнь. Почему не погибла она тогда? Почему не может она умереть сейчас? Зачем ей такие долгие годы? За что покарали ее боги?

И вдруг поняла она, за что несет наказание, страшнее которого для нее быть не могло. За отчаяние. То ли сама почуствовала, то ли услышали боги и подсказали ответ. За то, что не смогла пересилить себя, воспрянуть, несмотря ни на что. За то, что утопила в собственном горе все, что было у нее доброго. За то, что осталась такой же, как в юности, не набрав ни капли мудрости и упиваясь своим горем, как раньше - молодостью. Поняла это и заплакала, как не плакала уже много лет. Слезы текли долго, очищая ее гнилую сердцевину, заливая тоску... В ту весну она вновь наполнилась соком.

И каждый следующий день она рождалась заново. Она также вспоминала и размышляла. Вспомнила то, что не каждый знает. Узнала то, что не всякий видит. Поняла то, что мудрецам невдомек. Впереди были долгие годы, времени хватало. Она стала сильной. Не прежней молодой силой наполнилась, а силой знания. И никто не догадывался, что вся сила эта до последней капли уходит на борьбу с отчаянием и одиночеством. Она была одна на всем свете. Бессмертие тем и старшно, что одиночеству нет конца. А за одиночеством прячется тенью отчаяние, хочет вернуться, впиться ядовитыми зубами...
Люди просили у нее совета и помощи. Она рада была помочь всем. Ей легко было исполнять их нехитрые желания. Самой же ей желать было нечего. Да и радоваться нечему. Единственное, чему могла бы она обрадоваться, так это освобождению, но она даже думать о нем не смела, потому что сразу вставали перед ней невыносимо многие годы, которые ей еще предстояло прожить.
Редко когда не просили ничего, не требовали - просто беседовали. Такие моменты были ей особенно дороги.
Но ничего не забыла она. Никуда не пропали вздутые шрамы. В каждом разговоре чутко бдит - не прозвучит ли вновь страшное слово, горечь которого она знала как никто другой.

Холодные капли осеннего дождя стекали по зеленым еще листьям. Я обошла вокруг ствола и прижалась к шершавой коре, обняв дерево, сколько хватало рук. Прислушалась. Внутри билось живое и теплое сердце. Она еще не спала - нет, только задремала. Я тихонько позвала ее. Ответа не было. Я обошла еще раз вокруг, осторожно трогая руками ветви и ствол. Нащупала самое тонкое место, приложила обе ладони к влажной коре, нежно погладила... Позвала снова. На этот раз что-то шевельнулось в ней, поднялось навстречу. Она ждала. Чего? "Она исполняет желания". Ах вот оно что! "Нет-нет, я не просить пришла. Расскажи мне, кто ты?" Радость и удивление совсем стряхнули с нее дремоту и оцепенение. Она потянулась навстречу, пытаясь вслепую нащупать меня. Тонкая ниточка протянулась между нами, я поспешно ухватилась за ее конец, боясь потерять. Благоговейный восторг наполнил меня до краев - как она была сильна! Какая древняя мудрость жила в ней, вместе с ней! и в то же время она была молода... зеленела и цвела год от года, несмотря на тяжкие шрамы. И что-то родное, похожее в нас сближало две совершенно чужие души - человека и дерева.

Мы еще долго стояли обнявшись - восхищенная девочка и семисотлетняя Олимпия - Липа - самое старое дерево Киева.

Октябрь 2002